Копылов говорит: «Когда я касаюсь бумаги, она становится толще».

Когда он проводит линию пером, бумага не просто становится толще – бумага начинает слоится иными мирами, чужими вселенными, странными смыслами. А ты смотришь потом на рисунок, на это черно-белое нечто, и тебя будто втягивает в космические омуты. Уводит в дебри подсознания, на тёмную изнанку собственной души. И монстры вдруг становятся неуловимо эротичны, а чувственные линии девичьего тела расцветают порождением похмельного кошмара. Ты понимаешь, что это про тебя. Возможно то, что и не хотел бы понимать. Есть живопись. Она яркими пятнами расцветит самое помпезное жилище. Украсит скромное. Картиной можно, наконец, закрыть дырку в стене – большая польза. А графика? Утончённое искусство, кабинетный формат. Коллекционные работы интересны редкому ценителю. Он спрячет драгоценные листы за стеклом на специальной витрине. Укроет от света одеяльцем из плотной материи. Лишь изредка похвалится перед такими же безумными эстетами. Но, скорее всего, будет в одиночестве навещать своё сокровище, свою прелесть. Наслаждаться совершенством. Чувствуя то же, что чувствовал, наверное, Адам, взяв в руки плод с Древа познания: страх, стыд перед запретным и ожидание неизвестного блаженства. Сдерживая озноб, человек вглядывается в бездну. А бездна, облизнувшись, глядит на него.